Оттого Василий Васильевич и уехал на соколиную охоту. Да разве такую тоску этими забавами уймешь?

— Неужели не слыхал? — укорил Василий. — Тебе об этом первому должно быть известно. Ты же у Юрия служил. Или запамятовал?

— Не запамятовал, князь, и о печали твоей слыхал, — не стал более лукавить Всеволжский. Грудь его при вздохе поднялась, словно кузнечные мехи, наполненные огненным жаром. — Московское великое княжение тебе отец оставил (царствие небесное Василию Дмитриевичу), — боярин торжественно перекрестился, — и, стало быть, ты по праву на нем и стоишь! Все в твою пользу складывается, Василий Васильевич, ведь еще три года назад князь Юрий от московского стола отказался, а тебя признал старшим братом.

— Лукавил он, боярин! — в сердцах воскликнул Василий. — Чего ему тогда меня грамотой тревожить!

— Охо-хо! — Грудь боярина вновь заработала мехами. Пожалел бы он великого князя, приласкал бы медвежьей лапой, а вместо этого сказал: — Мне думается, в Орду тебе, батюшка, надо ехать, к хану Мухаммеду!

Василий с надеждой уставился на боярина. Может, что верное надумал? А Всеволжский продолжал доверительно:

— Отпиши письмо Юрию, что по весне хотел бы ехать с ним в Орду. Как решит хан, так тому и быть. А мы меж тем что-нибудь придумаем. Даст Бог, так московский стол за тобой останется. Я еще с мурзами знатными переговорю. Есть у меня в друзьях татары добрые, которые в обиду не дадут.

— Чем же я тебе обязан буду, если на московском столе останусь? — спросил Василий, понимая, что неспроста печется Всеволжский.

Боярин в раздумье помедлил, а потом отвечал:

— Все ты, батюшка, торопишься, сторонишься меня. Мой дом объезжаешь. Заехал бы как-нибудь, навестил меня. Хоромы мои посмотрел бы, а там и поговорим.